Земфира

У нее совершенно особый статус – она одна такая на российской музыкальной сцене. Возможно, потому, что пытается делать честную музыку – искренне, без оглядки на других, так, как чувствует.

«Если я люблю, то отчаянно, если ненавижу, то это тоже происходит мощно. Я против полумер, не способна на них».

Земфира начинает разговор жестко, по-деловому. На каждый вопрос, в котором ей чудится подвох, реагирует нервно, саркастически посмеиваясь – как будто выпускает колючки. Но чуть позже становится ясно, что это всего лишь способ защиты. Когда певица понимает, что опасаться ей нечего, она расслабляется, охотно говорит на любую предложенную тему и даже смеется. На самом деле она – искренняя и настоящая. Земфира не прячется и не играет: смотрит прямо в глаза, иногда задумывается, пытаясь точно сформулировать мысль. Улыбка возникает на ее лице неожиданно и буквально озаряет его изнутри – секунду видна Земфира трогательная, очень хрупкая и нежная. И вместе с тем в ней чувствуешь необычайную внутреннюю силу, стальной стержень, без которого ей не удалось бы достичь того, что у нее есть сейчас.

— Земфира, вы, конечно, очень занятой человек. Но если выдается свободный день, чем вы занимаетесь?

— В последнее время это бывает чрезвычайно редко, потому что много проектов одновременно находится в работе. Я пытаюсь вспомнить, когда последний день такой был – свободный ото всех обязательств... У меня сегодня типа свободный день – четыре интервью. (Смеется). Относительно свободный день.

— Ну хорошо, давайте тогда идеальный день представим. Вот вы встаете – и никуда не надо идти. Что вы тогда делаете?

— Сначала завтракаю – ем овсяную кашу. Иногда она у меня заканчивается, и тогда я просто пью чай. Потом я, конечно, залезаю в компьютер: просматриваю почту, узнаю, что случилось в мире за то время, пока я спала. Завтрак, пять сигарет, час Интернета.

— А потом что – гулять идете? Музыку слушаете?

— Вообще, мне нравится быть дома: всегда есть чем заняться. У меня много инструментов: поиграл на одном, поиграл на другом... Всевозможные дудочки есть, я могу сидеть и играть на дудочке несколько часов, изучать ее. Могу провисеть сутки в Интернете, скачивая какой-нибудь законспирированный концерт группы Radiohead, или откопать архивные записи Beatles. Могу товарищей позвать и поиграть в скрэббл... А музыку я слушаю в основном в машине: племянники нарезают мне специальные сборники. Я обращаюсь к ним с каким-то пожеланием, задаю вектор: например, нарезать мне что-то старое английское или саундтрек к фильму «Иван Васильевич меняет профессию». У меня целые боксы с такой музыкой, я выбираю себе подходящий диск и слушаю.

— Кино любите, смотрите?

— Да. Из последнего, что произвело на меня впечатление, – это «Грайндхаус», две истории от Квентина Тарантино и Роберта Родригеса. Очень понравилось. Почему-то заплевали этот фильм критики – идиоты. Прекрасная работа. Они оба владеют профессией, и мне кажется, могут снимать о чем угодно – все равно это будет интересно. Наше кино я не люблю, не слежу за ним и, в общем, не верю в него. Мне рекомендуют посмотреть Звягинцева, еще кого-то, но у меня не стоит, как говорится. Зачем заставлять себя? Ведь кино – это удовольствие.

— А читать любите?

— Читать я люблю. И всем советую, кстати. Я в гастроли беру книжки, конечно, потому что во время всех этих переездов надо себя чем-то занять. Вот в последний раз я ездила в Израиль и выбирала между Довлатовым и Гоголем. Как вы думаете, кто выиграл?

— Гоголь?

— Да. Выиграл Николай Васильевич. (Смеется). Причем это оказалось такое интересное издание: кроме повестей достаточно известных – у него просто нет неизвестных – половину этой книги занимали критические заметки современников. Это мне было даже интересней. Конечно, доставалось ему, я хочу сказать.

— А вы сами остро на критику реагируете?

— Если эта критика касается музыкальной составляющей, то, конечно же, в крайней степени иронично. Я уже давно в профессии, я намного больше знаю, чем человек, который пытается, зайдя на музыкальное поле – мое поле, дать мне совет. Если же речь идет о каких-то выводах, которые он сделал по прослушивании, о каких-то моих темных и светлых сторонах, то это совсем другое дело. Могу я, в общем, и задуматься.

— Про последний ваш альбом написали, что он хуже, чем предыдущие...

— А так про каждый мой альбом пишут. Я выпущу следующий, и мне будут говорить: «Вот вы помните, тот альбом был гениальный…»

— То есть вы не расстраиваетесь? Мне почему-то кажется, что вы ранимый человек.

— Естественно. В нашей профессии нет неранимых людей. Мне кажется, что даже люди, которые в рекламе снимаются, ранимые. Иначе почему их потащило в телевизор? Амбиции… Они хотят, чтобы их узнавали, что-то еще…

— А вы за этим пришли в профессию?

— (Смеется, наклоняется к диктофону и произносит саркастически.) Да, уважаемые читатели, я пришла в профессию за славой! Нет, конечно. Просто во мне есть музыка, и иногда у меня возникает желание ею поделиться. Меня куда больше привлекает моя профессия, чем возможность засветиться. Я в ней нахожусь не по причинам, связанным с масс-медиа, поверьте. У меня бывают репетиции, где меня штырит намного больше, чем когда я вижу свою мордочку по телевизору.

— Но если бы вы не добились успеха, все было бы точно так же? Вы продолжали бы писать музыку?

— Не могу знать. Но, наверное, было бы тяжеловато... Как правило, если человек годами испытывает неудачи на каком-то фронте, он разочаровывается и перестает этим заниматься. Или, например, музыкант женится, и жена ему говорит: «Хватит бренчать на гитаре, иди деньги зарабатывай». И он идет и устраивается охранником в банк. Такое часто случается. Потому что не сказать, чтоб в этой стране музыканты были как-то сильно востребованы или уважаемы... Не знаю, на сколько бы меня хватило сражаться за собственное место под солнцем. Хотя я всегда была чрезвычайно уверена в том, что я делаю.

— А ведь принято считать, что художник должен быть голодным – потому что когда у него есть деньги и слава, его творчество мельчает.

— Да, вечный спор о сытом и голодном... Понимаете, материальная сытость ведь не гарантирует сытости духовной. Для музыканта главное, чтобы внутри болело. У человека создающего нервы и кожа очень тонкие – миро несовершенный, очень много боли вокруг. Вот серый день сегодня второй день подряд – больно достаточно. С хамством приходится сталкиваться постоянно – в магазине, в самолете. Много хамов, мужланов каких-то, я на них очень дурно реагирую: могу взбеситься, а потом появляются заметки, что я устроила скандал. Боль, она из чего угодно может проистечь.

— Ваши песни многим нравятся тем, что вы о любви, ненависти и смерти говорите так, как больше никому не удается. Откуда вы знаете столько об этих вещах?

— Я не думаю, что я знаю о них больше, чем вы, например. Просто мне очень нравится точность формулировок, я стараюсь точно выразить то, что думаю и чувствую. И потом я очень эмоциональный человек: если я люблю, то отчаянно, если ненавижу, то это тоже происходит очень мощно. Я против полумер, я не способна на них.

— А у вас была несчастная любовь? Это ведь очень острое переживание.

— Несчастная – это невзаимная? Нет, наверное, такого я не могу сказать. У меня было одно увлечение довольно сильное, когда мне не отвечали взаимностью – это единственное, что я могу вспомнить. А потом было как-то все больше наоборот. (Смеется).

— Давайте поговорим о самореализации не только творческой. Вы задумываетесь о собственных детях, хотите их?

— Мне нравится общаться с детьми, потому что у них совсем другой градус в общении, в разы больше непосредственности. Но собственные дети мне не нужны. Извините, конечно. Это очень большая ответственность. Это означает, что мне придется поставить на себе крест. Мне придется жить для другого человека, а я к этому не готова.

— А как вы относитесь ксексу? Без него тоже можно прожить?

— Мне кажется, что секс важен. Хотя на эту тему мало кто разговаривает. Ведь вполне может быть так, что процентов 80 людей испытывают проблемы... Но у меня все в порядке с этим, я считаю, что он нужен, я считаю, что это здоровье. У меня с этим нет проблем. Если бы секса не было, было бы хуже, женщины же дуреть начинают без него. В среднем возрасте их вообще начинает колбасить...

— Бывает часто, что живут с одним человеком, любят его, но сексуально себя реализуют где-то на стороне.

— Пожалуй, для меня не настолько важен секс, чтобы искать еще что-то на стороне. Может быть, мне не очень много надо – тут же еще вопрос в том, сколько надо... Но для меня гораздо важнее какое-то внутреннее понимание, какая-то волна между двумя людьми. Я никогда не буду спать с человеком, которого не люблю, – я считаю это бессмысленным. А вот если я узнаю, что человек мне изменяет, – оторву голову, точно. (Смеется). Не знаю, сумею ли простить. Даже неприятно на эту тему думать, честно говоря.

— Как вы для себя определяете счастье? Может оно длиться всю жизнь?

— Счастье – это очень короткий миг, на мой взгляд. Его можно легко и часто испытывать: я, например, по нескольку раз на дню испытываю приступы счастья. Надо просто найти себе любимое дело. Что такое счастье? Сложно дать определение, но я четко понимаю, когда оно происходит. Оно не может длиться долго, это в принципе невозможно.

— Вас можно назвать оптимистом?

— Скорее да. Это не означает, что я постоянно хожу с глупой улыбкой на лице. Я такой борец: если появится какая-то проблема, я не стану ныть и заползать под диван, а буду бороться, решать ее. Хотя, конечно, и у меня бывает состояние, когда опускаются руки. Но если я и позволяю себе расклеиться, то не надолго.

— А какие-то далеко идущие планы вы строите? Или живете сегодняшним днем?

— Конечно, я выстраиваю какой-то бизнес-план. Я понимаю, скажем, что осенью я даю концерты, в январе хочу покататься на лыжах, потом опять даю концерты, а потом месяца три отдыхаю. Просто от людей отдыхаю, от концертов, от публичности. Моя работа предполагает большие сходки, но в частной жизни я предпочитаю маленькие. Я вообще люблю общаться тет-а-тет: это, на мой взгляд, самая удачная модель человеческого общения. Правда, пока я только могу строить предположения о том, как буду отдыхать. Может быть, куда-то поеду, нужно будет встряхнуть голову и сменить обстановку. Но сначала надо выпустить фильм и дать финальный апрельский концерт в «Олимпийском».

— Фильм – это «Зеленый театр в Земфире»?

— Да, это фильм-концерт, мы его сделали с Ренатой Литвиновой. Она взялась снимать его только из симпатии ко мне: ей это не близко, музыку она не особенно любит. Это вообще дерзкий проект, подвиг, ведь кинопроизводство – это огромная, масштабная вещь, а нас было три с половиной человека. Конечно же, я не хочу обогнать Гарри Поттера в прокате, но важен сам факт того, что мы это сделали. Такого у нас еще не было – у нас просто нет этой культуры.То, что нам показывают по телевизору на Восьмое марта, не имеет отношения к слову «концерт». А мы показываем, как это может быть. Конечно, в некотором смысле это культ личности: меня в фильме очень много. Но когда я смотрю на экран, мне этот человек не противен.

— В этом есть какое-то здоровое тщеславие?

— Да что вы! Вот если б вы себя увидели с бровью в полтора метра на большом экране, вы б захотели сбежать куда-нибудь в туалет покурить! Это тяжело, неловко, я пытаюсь абстрагироваться от этого. Мы же начали этот проект – теперь надо терпеть. Но, может быть, это противоядие против всех этих злых обо мне публикаций. Это портрет с живой речью, с живым лицом. А публика пусть сама решит, где больше правды – там, в фильме, или во всех этих заметках.

Текст: Светлана Сачкова
Фото: Алексей Колпаков

Фотографии к статье

* Нажмите, чтобы увеличить

Земфира

Фотографии к статье

Комментарии

В России — другие статьи: