|
|
||
Слава Зайцев
Постичь моду очень непросто, а быть с ней на «ты» полвека кажется и вовсе невозможным, однако, ему это удалось. Трудно поверить – живой легенде отечественной моды – 70!
Сегодня российские дизайнеры имеют равные возможности с западными коллегами: у них есть все условия и для творчества, и для продвижения своих идей. Другое дело – далекие 60-е. Молодой Слава Зайцев тогда только начинал заниматься модой. В то время, когда все должны были быть равны и швейные комбинаты строчили одежду, больше напоминающую униформу, он не побоялся отстаивать право на индивидуальность. Его модели ярко выделялись на фоне серой и унылой советской моды. Прими Зайцев идею скучного равенства, возможно, стал бы большим чиновником легпрома, но он упорно шел своей дорогой. Идти пришлось долго – он добился признания, когда ему было около 50. А 2 марта Славе Зайцеву исполнится 70. Он чувствует себя на несколько десятков лет моложе, да и выглядит так же, как чувствует. Он дружит с молодежью, представляется исключительно Славой (обращение «Вячеслав Михайлович» не любит с тех самых пор, «как узнал, каким гадом» был его тезка Молотов, в честь которого его назвали). Каждое утро он встает в половине пятого и отправляется в долгий рабочий день – у него по-прежнему много дел в собственном Доме моды, а сейчас еще и ежедневная программа на Первом канале. С учетом статуса и возраста Зайцев мог бы позволить себе отдыхать и наслаждаться достигнутым, но мысль об отдыхе его скорее страшит: «Если я позволяю себе расслабиться, на второй же день мне кажется, что земля уходит из-под ног». Он спит по 4—5 часов, но при этом бодр, излучает оптимизм и буквально светится. Абсолютно точно: этот человек добился в жизни многого благодаря не только таланту, но и огромному обаянию. — У вас есть осознание большого юбилея? — Есть только ощущение, что огромное количество людей хочет проникнуть в мой мир. Меня это отвлекает от моего главного дела – от работы над коллекцией. Коллекция – это мое лицо, моя самореализация и возможность двигаться дальше. Раньше я каждый день занимался графикой, а сейчас практически не успеваю рисовать, и для меня это большая трагедия. — Обычно, чем старше человек, тем медленнее его ритм жизни. У вас, похоже, наоборот? — Да, я в страшном напряге! Мне не хватает времени элементарно собраться с мыслями. Но я не могу себе позволить расслабиться, я же в ответе за очень многих людей. — Ну вам хотя бы удается иногда прогуляться вот в этом прекрасном лесу, который окружает ваш дом? — Да, лес прекрасный! Но знаете, за восемь лет жизни за городом я ни разу так и не был в лесу. Сейчас столько материалов надо просматривать, столько всего интересного выходит, статьи любопытные, журналы – все хочется успеть. — Это же еще и источник идей, наверное… — Идей – нет! Я их никогда ниоткуда не беру. Мне даже опасно смотреть журналы с точки зрения идей, потому что я в восторге от того, что делают другие люди. Такие обалденные вещи встречаются! Иногда мне так нравится, что я даже пытаюсь копировать. Дай, думаю, я тоже так сделаю, но ничего из этого не выходит, все равно получается что-то свое. А вообще-то мне иногда странно осознавать, что я занимаюсь модой. Я уже давно отстал от нее, вышел из этого. Я занимаюсь не модой, а стилем и разработкой концепций. — Вы не скучаете на разборе скучных нарядов обычных людей на вашей программе? — Нет, там же столько неожиданных откровений происходит. В эфир попадает не все, а на самом деле приходится и поплакать, и посмеяться, и похулиганить. И потом простые люди, когда видят себя в новом качестве, так светлы, так счастливы, что одно это уже искупает однообразие повествования. — Откуда в вас столько оптимизма и доброжелательности? — От моей мамы. Мама была светлейшим, добрейшим человеком. Она растила меня одна: отец ушел на фронт, когда мне было 3 года, а вернулся, когда мне было 22. При той нищете и бедности, в которой мы жили, маме удавалось сохранять удивительное достоинство. Мы жили скромно, но у нас всегда было чистое, накрахмаленное белье. Мы ютились в одной комнатке в коммунальной квартирке, мама мела семь подъездов и стирала чужое белье. Она с утра до вечера работала – любовь к работе у меня от нее. В 7 лет я уже начал ей помогать, готовил обед, бегал по магазинам, по базарам. Однажды – мне было тогда 8 лет – мы с мамой уехали на несколько дней, а когда вернулись, наша маленькая комнатка оказалась обворована. Мама ужасно расстроилась, заболела тогда, попала в больницу. И я бегал по магазинам, пел там песни, мне давали за это колотое печенье, конфеты, я бежал на рынок, все это продавал, покупал хлеб и отвозил ей в больницу. Время было тяжелое... Но мама всегда делилась последним куском, когда к нам приходили люди. Мое отношение к людям, да и вообще все лучшее, что у меня есть, – от нее. Я – мамин сын. — Может быть, вы потому и не нашли счастья в собственной семье, что вам не удалось встретить такую женщину, как ваша мама? — Да, наверное. Маришка, моя бывшая жена (художник Марина Зайцева. – Ред.), привлекла меня большой силой духа, своими мозгами, она не считалась красавицей, но я восторгался ею, и общаться с ней для меня было за честь. Но теща не приняла меня и сделала так, чтобы я ушел. С женой мы расстались как-то очень некрасиво: сына Егора мне не давали видеть 14 лет. Мне втихаря помогали встречаться с ним, потому что он меня очень любил и я его очень любил. Но для него это была большая травма – ему ведь сказали, что я его бросил. — Какие сейчас у вас отношения с Егором? — Последние два года у нас нормальные отношения, но лет 20 он был всегда настороже. Он очень тонкий человек, легкоранимый, добрый, светлый, но жесткий в оценке происходящего, он как рентген, чувствует малейшее лицемерие. Быть принятым им – большое счастье. Он не мог мне простить измену, не мог простить, что я его бросил. — Но вы-то не бросали… — Никогда. Но сейчас он понял это. Маришка сказала, наверное, что я не виноват. — Может быть, в ней говорила какая-то обида на вас? — Да нет, у нас все было нормально. Дело в том, что мы были абсолютно разными. Двум талантливым людям нелегко ужиться, и я был при ней просто домработницей – стирал, убирал, готовил и зарабатывал деньги. Только когда я остался один, я начал активно подниматься. — Вячеслав Михайлович, не могу не спросить про секрет вашей молодости… — Да черт его знает! Генетика, наверное. Я никогда не делал пластических операций, уколов никаких – я даже этого боюсь. Это не моя тема. Я вообще считаю, что нельзя совершать насилие над своей данностью. Для меня образец – Анна Маньяни, она как-то сказала, что за каждой ее морщинкой целый отрезок жизни и она никогда не расстанется со своим прошлым. Но для этого надо быть личностью. Текст: Елена Кузнецова КомментарииВ России — другие статьи: |
Добавить комментарий