|
|
||
Чего боится Кирилл Серебренников
Известного режиссера можно назвать человеком-оркестром. Он работает в театре, в кино, на телевидении, и каждая его работа становится событием.
Кирилл Серебреников появился в Москве пять лет назад. Но кажется, он был здесь всегда. Он говорит, что ставит не больше двух спектаклей в год, но кажется, что все 15: такую пищу для разговоров дают его работы. Серебренниковым восхищаются, его яростно не принимают, а репортажи с премьер транслируют в вечерних новостях главные телеканалы страны – равнодушных нет. Он похож на переодетого графа Калиостро – джинсы, шапочка до бровей, переброшенный через плечо шарф, но в глубине его шкафа наверняка спрятаны камзол и шпага великого мистификатора и авантюриста. В свите-окружении Серебренникова – актеры известные и только начинающие, которые после участия в его проектах становятся звездами. В его спектаклях и фильмах – убийцы, маргиналы, психопаты, а герои Шекспира, Островского, Бомарше, Салтыкова-Щедрина проходят проверку на прочность современными реалиями. Публика «на Серебренникова» валом валит, и перед этим последним аргументом сдал бастионы главный драматический театр страны – Московский Художественный, предоставив Серебренникову все сцены – большие и малые. В минувшем году награда нашла героя уже за пределами отечества: на первом международном кинофестивале в Риме его фильм «Изображая жертву» получил Гран-при. Перед этим – победа на фестивале «Кинотавр», номинация «Лучший игровой фильм» на прошедшей неделю назад кинопремии «Золотой орел», куда Серебренников не пришел – уехал представлять «Изображая жертву» на кинофестиваль в Роттердам. – Кирилл, фильм «Изображая жертву» – малобюджетное, артхаусное кино. Снимая его, вы рассчитывали на успех? – Да нет, что вы! Мы даже не верили, что можем получить прокатное удостоверение! Нашего продюсера просто трясло, ведь там и ненормативная лексика, и сексуальные сцены, и социальный мессидж, малоприятный и малооптимистичный. Никакого расчета на успех не было и быть не могло. – Но все случилось. Что касается спектакля «Фигаро. События одного дня», вышедшего накануне Нового года, тут расчет явно был: громкую премьеру предварил громкий пиар с участием Евгения Миронова (Фигаро). А пресса после премьеры была… – …ужасная. – Вы расстроены? – Нет! Абсолютно. Все это желтая пресса... И у нее нет никакой другой цели, кроме как обидеть меня и моих артистов. – Но вас в свое время не только ругали, вас очень сильно хвалили. – «Сладкоголосая птица юности» Теннесси Уильямса была вашей первой работой в «Современнике» и вообще первой на большой московской сцене. А вы обидели переводчика этой пьесы и театрального мэтра Виталия Вульфа. – Вульф обиделся на меня за то, что я его выгнал с репетиции. Он пришел и сказал: «Ну, показывайте мне, что вы тут делаете…» Я поинтересовался, почему он говорит со мной таким тоном. Вульф обиделся на меня, а я на него, потому что он не захотел исправлять пьесу. Но я же читал оригинал! И попросил, чтобы он вернул выброшенные сцены, вернул Уильямса! Он отказался. Вульф привык думать, что он властитель дум, он привык распоряжаться в театре. А для меня он всего лишь неудачный переводчик Уильямса. – У вас много врагов. Это какое-то личное неприятие? – Обо всем уже написано Салтыковым-Щедриным. У нас нет середины – либо «ручку пожалуйте», либо сразу в рыло. То назначают «дежурным гением», «спасением русского театра», то… Надо принимать и хвалу, и клевету. Равнодушно! – Ну да. И не оспоривай глупца. Но у Пушкина и другое есть: «Всех строже оценить умеешь ты свой труд. Ты им доволен ли, взыскательный художник?» Вы довольны собой? – Это вы правильно подметили. Нет. Не все спектакли мне нравятся. Поймите, я наемный работник, у меня нет своего театра. Я прихожу во МХТ, в «Современник», в компанию Евгения Миронова, подписываю контракт и обязан к сроку выпустить спектакль. Иначе меня оштрафуют. Но, надеюсь, через некоторое время пущусь в самостоятельное плавание – тогда и спрашивайте. – Ваши спектакли часто циничны, вы препарируете человека, но не сочувствуете ему. – А как Чехов относился к человеку? Как врач, очень цинично и жестко. Я против псевдодуховности. Духовность проявляется не в жалости, а в попытке заставить человека трезво смотреть на жизнь. А не размышлять мечтательно, пока рядом умирают дети от наркомании и текут сортиры. – Но кажется ли вам корректным оформлять сцену в спектакле «Антоний и Клеопатра» (премьера этого сезона в «Современнике». – Ред.) как спортзал захваченной террористами школы в Беслане? – А на этой сцене не канкан танцуют! Это идеальное пространство трагедии, новое пространство трагедии, которое родил ХХI век! У прошлого века таким пространством, например, были вокзалы, с которых людей отправляли в ГУЛАГи. Ведь мы же занимаемся современным искусством, и я считаю это не просто корректным, а единственным и необходимым. – Вы, судя по всему, трудоголик, но ведь жизнь больше, чем работа, даже самая любимая. Как строится ваша частная жизнь? – Никак. Ужас. Я читаю, хожу, смотрю на людей. Получаю впечатления. Тоже на самом деле для работы. – Социологи утверждают, что сегодня все больше людей сознательно выбирает одиночество, не обременяя себя семьей или привязанностями. Это удобно – при налаженном быте и хороших деньгах… – Точно. Это я, абсолютно я. Меня нельзя назвать отшельником, это не отменяет романов и влюбленностей, но мне так хорошо одному! Конечно, круглые сутки вокруг меня полно людей, но вот в плане дома, быта… Одна машина стирает, другая возит, третья еще что-то, квартиру приходят убирать. Мне совершенно чуждо желание обрасти чем-то, построить дом… Однажды предложили купить землю, я даже поехал, посмотрел эту помойку. Нет, не хочу. Не хочу быть к чему-то привязан, это степень несвободы. – А что такое степень свободы? – Это как в физике… Количество зависимостей объекта от других объектов. Чем меньше зависимостей, тем свободнее объект в пространстве, он движется и так, и так, и вот так. (Делает разнообразные движения руками). – Надо быть ответственным за себя. Помогать людям. Например, Чулпан Хаматова позвала меня участвовать в проекте, связанном с детской благотворительностью. Я получил огромное удовольствие. Я занимался устройством благотворительного концерта на сцене «Современника», переводил какие-то деньги от гонорара. – Кстати, о гонорарах. Победа на Римском фестивале принесла вам 200 тыс. евро. Как вы распорядились этими деньгами? – Мы эти деньги еще не получили. Двести тысяч делятся между режиссером и продюсером, а из оставшихся ста половина уходит на налог. Оставшиеся я положу на вклад, под проценты. – То есть поступите как буржуа, без российской широты в этом вопросе. – А куда потратить 50 тыс. евро? Если все, что нужно для быта, есть. Машины, стиральная и такая, и телефон мобильный. Квартиру купить нельзя, это какие-то сотни тысяч, непонятно, где их взять. Да человеку много и не надо. – Но деньги все же для вас важны? – Очень важны. Деньги как кровь. Много денег – это полнокровие, новые возможности и свобода. Уверенность. – Как-то вы говорили, что первым вашим страхом был страх непризнания. Еще в детстве. Чего вы боитесь сегодня? – Ну… Боюсь конца света, климатических изменений, самолетов… Больше всего боюсь, может быть, с ума сойти, но против этого есть определенные технологии, медитация например. Общаться надо с вменяемыми людьми! И бороться с собственным эго. Эго и его ощущение – это и есть страх. Недавно я предложил актерам убрать наши фамилии из титров на афише. Написать, к примеру: «Спектакль группы «Стеклянный стакан»! Но мы живем в мире брендов, и мне сказали, что никто не придет на спектакль группы «Стеклянный стакан». – А понятие счастья для вас с чем связано? – Я счастлив, когда люди плачут на «Голой пионерке» или на «Клеопатре». Или когда люди выходят с «Фигаро» и говорят, что у них потом три дня хорошее настроение. – Но все это опять профессиональная история. А вы способны в обычной, человеческой жизни испытывать такие же сильные эмоции? От людей, например, или от природы? – (Задумывается.) От природы… Пожалуй, в первый раз я испытал это – то, что можно назвать счастьем, – совсем недавно в пустыне Гоби. А до этого я испытывал сильные эмоции только от встречи с искусством: Гауди в Барселоне потряс меня, Собор св. Петра в Риме… Я там как клоун (показывает, как бьют фонтанчики слез) начинал плакать. Кино может сильно тронуть, книга. Еще я от картин могу испытывать оргазмические чувства… – А что такое случилось с вами в пустыне Гоби? – Внешне там нищета и пустота. В высоком, буддистском, понимании слова фестиваль пустоты, от которого возникает ощущение наполненности. Люди, которые там живут, буддисты-монголы, – они абсолютно счастливы. Мы кочевали на машине, останавливались в юртах. Там я понял, что такое медитация на природу. А для меня медитация – это моя работа. Занятия театром, как и любым искусством, – это гипермобилизация организма, отказ от многого, от всего, от радостей жизни… Грубо говоря, если у меня завтра репетиция, то я не могу напиться! Текст: Нина Суслович Фотографии к статье
* Нажмите, чтобы увеличить КомментарииВ России — другие статьи: |
Добавить комментарий