|
|
||
Валерия Гай Германика
Пообщавшись с самой заметной представительницей нового поколения режиссеров, начинаешь понимать, почему подростки в ее фильмах получаются такими на удивление настоящими, без капли фальши. Кажется, в свои 26 лет она до сих пор смотрит на мир их глазами.
Уже много лет ни один фильм или телевизионный проект не вызывал такого сильного резонанса, как «Школа» Валерии Гай Германики. Сериал стартовал на Первом в середине января, а споры вокруг него не утихают до сих пор. «Это клевета на российскую школу», – заявляют чиновники. «Это развращает молодежь», – вторят им ревнители морали. «Это примитивизм и банальщина», – презрительно морщатся интеллектуалы. Но как бы там ни было, а против рейтингов ничего не попишешь. Чтобы узнать новые подробности из жизни учеников вымышленного (но при этом весьма типичного) класса обычной московской школы, у экранов каждый вечер собирались почти 20% от общего числа телезрителей. Показатель тем более внушительный, что среднестатистический зритель Первого давно вышел из школьного возраста. То ли люди наконец прониклись проблемами подростков, то ли сами тинейджеры забросили на время Интернет и вернулись к ТВ-экранам. В любом случае провокация, если это была именно она, определенно удалась. И не в последнюю очередь благодаря тому, что за дело взялся «правильный» человек. Кто снял бы сериал о подростках лучше, чем Валерия Гай Германика? В 2008 году ее фильм «Все умрут, а я останусь» о нескольких днях из жизни трех обычных девятиклассниц попал в конкурс «Золотая камера» Каннского кинофестиваля. Главного приза, правда, не получил, зато заслужил специальное упоминание жюри. А уже на родине Германике досталась «Ника» в номинации «Открытие года». Как и большая часть их сверстников, герои «Все умрут, а я останусь» и «Школы» ссорятся, мирятся, выясняют отношения с учителями и родителями, влюбляются, пробуют алкоголь и принимают первые в жизни серьезные решения. Словом, познают мир – хаотично, бестолково и как будто бы на ощупь, – в общем, как и большинство из нас в 15 лет. Знатоки кино сравнивают Германику с Динарой Асановой и американцем Ларри Кларком, автором скандального фильма «Детки». Будь на месте Леры кто-то другой, эти сравнения стали бы для него предметом гордости. Валерию они, кажется, лишь утомляют. Равно как и все то пристальное внимание, объектом которого она стала после запуска «Школы» на Первом – Удивительно, что вы согласились для нас сниматься. Вы ведь в последнее время почти не даете интервью. – Да я вообще затворником стала! Все из-за того, что люди кругом какие-то бешеные! Как вышел сериал, так мне все время звонили-звонили, звонили-звонили... Я теперь это… социопат. Затворник и мизантроп. Нехороший человек из подполья. Просто не могу больше видеть людей. Ни знакомых, ни незнакомых. Никого! – Ну вам же в силу профессии все равно приходится среди людей находиться, в том числе среди малознакомых. – Моя профессия предполагает, что ты снимаешь кино два месяца в году. Все! – Когда вы начинали снимать «Школу», то уже предвидели, что проект может вызвать не только положительные отклики? – Это к продюсерам вопрос. Я снимала фильм, я в сетку Первого канала его не ставила. И вообще, больше мне делать нечего, как что-то предвидеть! У меня знаете, сколько проблем! – Но зрители Первого люди в большинстве своем взрослые. Вас не смущало, что они тоже фильм увидят? Вы ведь, наверное, все-таки для несколько другой публики работаете. – Слушайте, я же не сумасшедшая, чтобы не хотеть, чтобы кто-то видел мой фильм! Я же Ларс фон Триер! Я – вот, пожалуйста, берите меня, пейте кровь мою! – Вы сказали, что раньше кино по два месяца в году снимали, а теперь взялись за сериал. «Школа» вас чему-то научила? Извините уж за каламбур. – Она дала мне осознание того, что я теперь все могу после этого адского ада. Если я этот сериал сняла в одиночестве, то теперь точно могу все снять. «Титаник» там, «Британик» какой-нибудь. – А почему в одиночестве? Мне казалось, с вами, по крайней мере, команда сценаристов работает. – Сначала работала команда, а сейчас вообще почти все уволились. У нас одна девушка была главная, и ей помогали диалогисты, и все такое. Но ей потом не понравился финал, который я придумала, и она ушла. Сейчас ее помощники работают, что-то дописывают. – То есть, чем все закончится, вы уже знаете? – Сценарий целиком у меня есть в голове, и я его рассказываю, выдаю по частям сценаристам. А они сидят и пишут, сидят и пишут… Когда съемки начались, я своих придуманных героев поняла и начала менять многое, кое-что сама переписала, переделала. – Что значит – поняли своих героев? – Ну я же не могла понять их, не снимая! Они же виртуальные, они на бумаге. Надо как-то визуализировать образ. Приходишь на кастинг, выбираешь персонажа, начинаешь снимать и понимаешь, что он так, как ты до этого придумала, например, поступить не может. – А можете какой-нибудь конкретный пример привести? – (Задумывается). Нет, не могу сейчас конкретизировать. У меня, видимо, большой объем информации на площадке, и файлы сохраняются только нужные. Остальные все сразу уничтожаются. – Съемка в фильме стилизована под документальную. Текст актеры учат или все целиком построено на импровизации? – Вначале был текст, но потом мы от него отказались. В сценарии теперь только ситуации написаны, и все. Надо быть инфузорией-туфелькой, чтобы не знать, какой текст ты должен в этих ситуациях произносить, если ты уже полгода этого человека играешь. Я актерам поставила задачу еще в самом начале, когда мы только встретились. Теперь они сами двигаются в том направлении, которое я им задала. У них висят пропланы (производственные планы. – Ред.) в гримерках, и они следят за своим состоянием и за состоянием своих персонажей. В проплане написано, как герой себя вчера чувствовал, как позавчера, что сегодня, что завтра будет. Чтобы не запутаться, серий-то 69! – Вы для актеров кто? Босс или подруга? – Я для них режиссер. Они для меня актеры. У нас сугубо профессиональные отношения. – Как-то вы рассказывали про фильм «Все умрут, а я останусь» и признались, что его съемки для вас стали в некотором роде психотерапией – вы фильм сняли и какую-то часть своих личных переживаний отпустили. Со «Школой» было так же? – Так у всех обычно и бывает. Но «Школа» в большей степени упражнение в мастерстве. Хотя что-то такое и в ней, конечно, есть, связанное с некоторыми героями. Да и вообще режиссером от хорошей жизни не становятся. – Вам 26. В режиссерской профессии успеха обычно добиваются в более зрелом возрасте. А вы как себя ощущаете? Старше или младше своих лет? – Я вообще сейчас не могу ассоциировать себя с каким-то определенным возрастом. Я медитирую. Я в ожидании. Я, как Кутузов в «Вой не и мире», – выжидаю. Перед атакой. – И каков план наступления? – Я хотела бы какие-нибудь исторические фильмы снимать. Про 40-е годы, про 70-е. – Почему именно эти две эпохи? – Меня интересуют эпохи, в которые рождаются идеи противостояния, понимаете? Когда воздух насыщен желанием любить, тревогой, опасностью. Это две хорошие эпохи, которые дают возможность найти настоящего героя. – А в нашу эпоху чем насыщен воздух? – Мне кажется, что он насыщен очень сильной жаждой самоубийства. Хочется умереть, заново родиться и наконец-то найти любовь. ТЕКСТ: КСЕНИЯ КРУШИНСКАЯ ФОТО: ВИКТОР ГОРБАЧЕВ КомментарииВ России — другие статьи: |
Добавить комментарий