|
|
||
Алена Долецкая
HELLO! представляет к 10-летнему юбилею Vogue эксклюзивную фотосессию и интервью главного редактора главного журнала о моде. Для того чтобы познакомиться с Аленой Долецкой ближе, мы отправились к ней в гости.
Сентябрьский, юбилейный, Vogue цвета золота и вынос: «Первые. Лучшие». Амбициозно? Да. Заслуженно? Несомненно. Тому подтверждением путь длиной в 10 лет, от первого номера с Кейт Мосс и Амбер Валлеттой на обложке до сегодняшнего, представляющего русскую модель Аню Селезневу, чем-то неуловимо похожую на Кейт Мосс. И то и другое в исполнении легендарного Марио Тестино – вот такой парафраз для тех, кто может оценить. «Я смотрю на наши первые журналы – они такие тоненькие, такие нежные…» – говорит Алена с интонацией, с какой родители вспоминают первые шаги ребенка. Тогда, в 98-м, когда будущая топ-модель Аня Селезнева ходила в обычную московскую школу, русский Vogue только начинался – практически в отсутствие всяких внешних ориентиров, которые могла бы подсказать российская действительность конца 90-х. Журнал Большого стиля, созданный в Америке на излете XIX века, у нас никто и знать не знал. «Можно было, например, взять и купить весь американский Vogue, переписать русским языком, и никаких проблем! Но Россия – страна чувствительная на неправду. Здесь нужно было создавать все с нуля, в том числе и саму планку – стиля, вкуса, которую ставит Vogue своим именем», – говорит Долецкая. Для фотосессии и интервью она пригласила нас в свой загородный дом – безупречно стильный, как и сама хозяйка. Мы беседуем и вспоминаем, как все начиналось, но мне интереснее, с кого все начиналось, потому что совершенно очевидно – с нее. С ее азарта, бесстрашия, умения принимать решения и нести за них ответственность по полной. Как-то в редакторской колонке она написала об одном молодом актере: «…работа над своей судьбой налицо». Это она может сказать обо всех героях своего журнала – Vogue надо заслужить, его избирательность жесткая и не знает компромиссов. Но такова и сама Долецкая – почерк ее жизни, ее «работа над своей судьбой». – Алена, похоже, что вы абсолютный перфекционист. Насколько это качество усложняет вам жизнь? – Усложняет оно жизнь моим любимым коллегам, подчиненным и сотрудникам по цеху. Мне не усложняет, потому что я так живу, так дышу, потому что это я. – Так было всегда? – Да. Думаю, это наследственное. Мои родители были люди высочайшей дисциплины. Я до сих пор помню каждые 15 минут распорядка нашего дня. Я помню буквально, что делал папа, что делала мама, как в 7.20 родители заваривали кофе, а в 8 у них уже начинались утренние конференции в клиниках, потом по три операции, а по вечерам походы в Большой театр, во МХАТ или на выставку в ЦДХ. Отец был детским хирургом, очень известным, а еще писателем, писателем-публицистом, как теперь принято говорить. Мама была профессором и тоже автором большого количества книг. На меня влияло все: и прямая их деятельность, и косвенная, и конечно, хобби – чтение книг, кино, музыка, которую мы слушали непременно в Большом зале Консерватории. Тогда это было фантастическое место, где можно было услышать лучшую музыку. В их жизни вообще все было лучшее! – Родители определяли ваше будущее или вы сами? – Я должна была поступать в медицинский – мне хотелось быть такой же великой, как папа с мамой. И два последних года в школе я работала у папы в клинике нянечкой, мыла полы, убирала за больными, а еще втихую, в маске, ходила на операции. Однажды папа узнал меня в толпе своих аспирантов и попросил немедленно выйти вон. Уже дома произошло выяснение неожиданных для родителей обстоятельств: что я-то хочу быть хирургом, а не связывать жизнь с такими чудесными профессиями, как, например, офтальмолог или косметолог. И они единодушно заявили: хирургом никогда! А я сказала: «Ну тогда до свидания, никакого медицинского!» Вот, наверное, это и был первый шаг перфекционизма. Потому что мне либо все, либо ничего. – Вы тогда поссорились? – Довольно серьезно. И в этот момент очень помогли папины друзья, он дружил со многими известными режиссерами, актерами. Они и сказали отцу: «Какой твоя дочь хирург? Она хорошо пишет, ей легко даются языки, пускай идет в гуманитарный». И я быстро, втайне от родителей, сдала экзамены в Школу-студию МХАТ. Но тут вмешалась мама, так что актрисой мне тоже стать не удалось. И иду я на филологический факультет Московского государственного университета и получаю, надо сказать, море удовольствия! Море! Никогда не забуду свою первую сессию, когда все зачеты были сданы досрочно, все экзамены на «пять», включая латынь. Как шар в лузу упал – все было интересно, увлекательно, легко. – В университете вы получили и тот блестящий английский, о котором до сих пор вспоминают ваши студенты. – Знаете, с английским та же история, о которой мы с вами, собственно, ведем речь. Один из моих педагогов, Юлия Васильевна Плиевская, придерживалась принципа, который мне было приятно разделить. Если ты продавец, то должен работать в ГУМе, если пекарь, то должен продавать свои булки в Филипповской булочной, если преподавать, то в Московском государственном университете имени Ломоносова. А если ты учишь английский язык – ты должен разговаривать, как королева. Точка. И я занималась в лаборатории устной речи, слушала километры пленки, Би-би-си по ночам, когда КГБ не глушил, спектакли Королевского Шекспировского театра, радиопостановки. Я до сих пор помню эти роскошные голоса великих английских актеров: Лоуренса Оливье, Питера О’Тула. Звучание было как сказка! – Потом аспирантура, защита диссертации, преподавание в МГУ. Жизнь, казалось, вошла в налаженное русло. А дальше 1986 год, перестройка. Вы уходите из университета, меняете деятельность. Но ведь для человека, занимающегося наукой и понимающего элитарность своего положения, это очень непростой шаг? – К тому моменту у меня был уже довольно длинный послужной список того, что можно было сделать. Я рано начала преподавать, переводить, сама зарабатывала деньги. Уже почти была готова докторская. Но в какой-то момент я поняла, что жизнь больше, чем наука, и больше, чем университет – даже очень мною любимый. И шанс, который мне представился, просто невозможно было упустить. Началось все с проекта, связанного с историей отношений ЮАР и России. Он включал в себя литературу, изобразительное искусство, продюсерскую деятельность. Нужно было организовать команду, поднять людей на большое, новое дело, а это невероятный кайф! И еще представлялась возможность ездить, смотреть мир, чего ранее не было. И пошло-поехало. – И дошло до Vogue. В вашей официальной биографии об этой истории скупые сведения. Предложили стать главным редактором – вы стали. Но как вам сделали предложение, от которого вы не смогли отказаться? Неужели и кастинга не было? – Кастинг был большой, о чем я тогда не имела ни малейшего представления. А началось все так. В 97-м году в Москве работала такая Наташа Зингер, корреспондент New York Times, мы дружили, общались. Однажды она говорит: знаешь, тут из Лондона приехал один человек, он ищет главного редактора Vogue, я случайно оказалась с ним в компании и считаю, что это ты. Я как-то слабо отреагировала: вряд ли, говорю, что-то мне так не кажется. «Но, может, ты встретишься с этим человеком?» А этим человеком был господин Бернд Рунге, с моей точки зрения, один из самых смелых, жестких и прозорливых менеджеров издательского дела. Последние десять лет доказали справедливость этих моих слов. Впрочем, в тот момент он не был таким решительным (смеется), и мы с ним встречались довольно много раз. Я не понимала, почему он меня все приглашает, все спрашивает о том о сем. Но я же тогда не представляла, что происходит за моей спиной. Бернд то появлялся, то исчезал. А в какой-то момент сказал: вам надо лететь в Лондон. А я не могу, отвечаю, у меня серьезный проект готовится на Красной площади. Я тогда в Британском Cовете работала, мы делали роскошную историю – «Сокровища английского Тауэра в Кремле». «Как это не можете? Вот билет!» И я полетела. Я прошла несколько этажей здания журнала Vogue, встречалась с разными людьми, с главным редактором, и, наконец, финальная история – встреча с владельцем компании, председателем Conde Nast International Джонатаном Ньюхаусом. Потрясающе интересное было интервью, он мне задавал самые неожиданные вопросы, например, как я отношусь к юмору и кто, по моему мнению, самый смешной русский литератор. И когда я назвала ему троицу Гоголь – Салтыков-Щедрин – Довлатов, он сказал: «Да, Довлатов смешной», чем поразил меня до глубины души – я не представляла, что Довлатов может быть смешным в английском варианте. Интервью было долгое, потом я по пути домой зашла попрощаться с теперь уже коллегами в английском журнале, и вдруг раздался звонок: «Вас просит к себе господин Ньюхаус». Это случилось буквально минут через пятнадцать, как я от него вышла. И он сказал: «Я хочу сделать вам предложение. Сейчас». И только через несколько лет я узнала, кого смотрели, слушали, с кем встречались. – Алена, мой следующий вопрос напрашивается сам собой. Vogue стартует в сентябре 98-го. А в августе дефолт. Растерянные люди, пустые витрины магазинов, очереди, в общем, жуть. А тут вы с такой другой, словно инопланетной историей. Казалось, тогда для журнала не было в России никаких оснований. Вы были уверены, что этот проект состоится? – Знаете, этот момент, август 98-го, я не забуду до конца жизни. Я прилетаю в Лондон по делам. Идет встреча, параллельно я даю интервью Би-би-си, и вдруг входит Бернд Рунге и чтото кладет мне в руки. И я понимаю, что это первый номер русского Vogue, который только что пришел из печати. То, что я почувствовала, не передать словами. Слезы так и брызнули! Это было счастье. И сразу не менее сильное впечатление – в России разражается дефолт. И первое, что мы сделали тогда с Берндом, – приняли решение об отмене торжества, связанного с выходом журнала. Тут у меня случилось второе слезоизлияние, хотя я вообще-то не реву. А праздник был задуман колоссальный! Это была Красная площадь, красная дорожка, по которой должны были пройти все первые лица мира моды, огромное количество людей уже подтвердили свое присутствие, уже писали, какую подушку им, будьте любезны, сорганизуйте в «Национале». Было ужасно больно и обидно отменять праздник, но этого невозможно было не сделать из уважения к стране. А потом первый номер Vogue появляется в России, тут же выходят все эти статейки в «МК», в «Московской правде», что первый номер он же и последний. И только опыт общения с прессой не позволил мне ввязаться в дискуссию и не написать через все полосы этих газет: «НЕ ДОЖДЕТЕСЬ!» Я была абсолютно уверена, что все у нас будет хорошо. – Сегодня, по прошествии 10 лет, как бы вы определили главный месседж журнала? – Мне нравится продвигать многие годы мысль, что мода это не про то, что Пэрис Хилтон вышла в платье Christopher Kane и мне срочно надо такое же. Мода о том, что ты любишь в себе и хочешь проявить обществу. Какая ты? Вещь, косметика, прическа и даже цвет кожи – это продолжение внутренних установок и желаний и это невозможно слепо копировать. А личный вкус требует развития, внимания. Журнал об этом и говорит. И в России это особенно приятно делать, потому что русские женщины относятся к себе с колоссальным вниманием и относились так всегда. Даже тогда, когда покупали у цыганок тушь на Киевском вокзале, плевали туда и разводили, а потом комочки на ресницах разделяли зубными щетками, когда духи Climat с боем отстаивали в очередях – два флакона в руки, больше не давать – и весь метрополитен пах этими духами. Даже тогда, когда возможности были крайне скудными, русские женщины творили чудеса. Сейчас ситуация еще более интересная. Потому что сейчас есть всё и даже больше, чем в среднестатистической европейской стране. У нас уже выросло поколение, которое не тянут якоря туши, купленной у цыганок. Но оказалось, что это еще больший вызов. – Буржуазность – это всегда вызов. – А ложно понятая буржуазность – это беда! Но тут к нам на помощь, как всегда, приходит великая Коко Шанель: «Роскошь – это не вызов бедности, это вызов вульгарности». – Алена, вы всегда безупречно выглядите. Конечно, положение обязывает. Но как рано вы открыли в себе вкус к подобным вещам? – Когда я оглядываюсь назад, я понимаю, что во всем есть своя логика. Еще в школе меня выгоняли из класса, потому что мне очень не нравилась школьная форма. И мы с мамой придумывали какие-то неописуемые воротнички, потом я их отглаживала, пришивала, и манжеты у меня были шире, чем следовало. Я удивляла своих родителей, и хотя папа сам был элегантный, роскошный, подтянутый мужчина, он нередко говорил: «Деточка, по-моему, ты слишком интересуешься шмотками». Я скажу вам, какое у меня было самое любимое занятие в университете. Когда я ехала в метро от «Кропоткинской» до «Университета», я в воображении переодевала людей, сидящих напротив меня. Ровно за 21 минуту можно было успеть все! Я снимала с них очки и надевала, я перекрашивала блондинку в брюнетку, и наоборот, стригла и удлиняла волосы, меняла юбки и кофточки, и так бесконечно! Мне это доставляло невероятное удовольствие. Я играла в эту игру для себя. – То есть вы были стилистом, хотя такой профессии здесь еще не существовало. – Ну, это преувеличение. На самом деле мода и работа в модном бизнесе предполагают довольно высокую дисциплину. Мало кто вне этой индустрии отдает себе в этом отчет. А работа профессионального стилиста далеко выходит за рамки безупречного знания дизайнерских вещей любого сезона. – А от чего зависит, как вы с утра оденетесь? – Я всегда думаю о том, как и на что я сегодня себя чувствую. Вот сижу я сейчас в клешеных джинсах, в рубашке. Это свобода, чуть-чуть хиппи, 70-е годы, и мне очень нравится подъем интереса к 70-м. Это игра с самой собой. Такие игры – очень естественное для женщин занятие. Нам назначено в них играть, потому что мы – девочки, а девочкам хочется наряжаться, и это очень правильно. Главное, найти золотую середину, не посвящать этому по 18 часов в день и не превратить это чудесное занятие в самоцель. Ведь игра в саму себя намного более интересное занятие, чем вновь прибывшее в магазин платье Lanvin. – Считается, и справедливо, что сила и власть провоцируют в женщине развитие мужских черт характера, маскулинность. Ведь наверняка мужчинам с вами непросто? – Ну это вам у них надо спросить. (Смеется.) Когда женщина занимает пост, где она обязана принимать очень много решений самого разного характера, конечно, возникает, как вы правильно говорите, некая маскулинность, но другой вопрос – оставляешь ли ты ее на работе, когда запираешь за собой кабинет. – Вам это удается? – Стараюсь, но иногда это бывает трудно… Наверное, это связано с перегрузками. Когда идет перегрузка, то порой ты не можешь собой владеть. И единственное, чего хочется в такие моменты, – просто рухнуть на диван и чтобы рядом с тобой сидели, гладили по голове и жалели: «Ничего, деточка, все пройдет. А это вообще чушь, и про то забудь. Завтра все будет по-другому, все будет хорошо». Но мужчин, всегда готовых к сочувствию – настоящему, большому, щедрому и снисходительному, – не так много. – Как вы отдыхаете? – А отдыхаю я на этой вот даче. Например, я очень люблю готовить – это для меня колоссальный отдых! – Варенье у вас очень вкусное. – Да что варенье! Это так… Это по осени, как ягоды пошли. Когда я вижу все эти сливы и вишни, они просто немедленно должны превратиться в банки с вареньями и аккурат к моему дню рождения еще будут пахнуть разными разностями. Нет, я говорю о регулярных субботах-воскресеньях, когда приезжают друзья, родные, когда можно устроить такие гастрономические чудесные посиделки. Вот тогда я отключаюсь от всего. Очень люблю, когда вместе со мной кто-то готовит – кто режет, а кто тесто раскатывает. Мне кажется, в таком скопище всех чего-то делающих есть огромное счастье. А еще для меня отдых – конечно, музыка, конечно, концерты. Живые концерты. За живой концерт я все отдам! И мои друзья это знают. Вдруг кто-то звонит: «Мы летим на концерт Led Zeppelin». И все, я отдам любые деньги и отменю любые дела! – Алена, в вас чувствуются необычайный драйв, неиссякаемая энергетика, у вас всегда светятся глаза. Вы производите впечатление очень счастливого человека. Это так? – Наверное, то, как вы меня сейчас описываете, связано с тем, что я просто получаю удовольствие от того, что я делаю и как я живу. Но вы меня не видели в гневе. Когда мне что-то очень не нравится, не надо со мной встречаться в этот момент! (Смеется.) Текст: Нина Сусловичя Фото: Ольга Лавренкова КомментарииВ России — другие статьи: |
Добавить комментарий